Юлиан Семенович СЕМЕНОВ

ДОЖДЬ В ВОДОСТОЧНЫХ ТРУБАХ

Когда появлялось солнце, лед делался синим. И Переславль-Залесский, разбросанный по другому берегу Плещеева озера, тоже становился синим. И купола церквей, поставленных здесь еще Александром Невским, калились изнутри переливно-синим цветом, будто отгоревшие костры. А когда солнце пряталось за облака, все менялось: лед казался грязно-серым, город почти переставал быть виден, а купола ближних церквей делались жухлыми, и было видно, как над ними черными точками кружат вороны.

Степанов любил эту раннюю солнечную тишину на рыбалке. И все остальные рыбаки, приплывшие сюда, тоже любили тишину. И когда за спиной, возле камышей, загремел низкий бас, Степанов удивленно дрогнул лицом и обернулся. Громадный краснолицый мужчина остановился метрах в десяти от лодки Степанова. Он воткнул у носа лодки корявый, непомерно длинный шест и заорал:

- Смотрите, здесь же песок чистой воды. У вас поплавок похож на вымя! Какой спуск надо давать, приятель?! А вон под берегом абстракционист сидит - с бородой и в шляпе! У меня суставы распухли, как штатное расписание!

- Тише! - попросил Степанов, сморщившись. - Вы ж всю рыбу распугаете.

- Это люди пугливы, а рыбы полны наивного героизма.

- Тем не менее, пожалуйста, потише.

- Что вы шептун какой?! Сейчас надо громко жить, во весь, что называется, голос...

<Идиот, - подумал Степанов, - жизнерадостный, наивный идиот>.

- Кстати, милейший, у вас много мотыля? Меня зовут Михаил Иванович! А вас? Понимаете, перепутал банку и вместо мотыля взял монпансье. Черт, а?

- У меня мало мотыля, - ответил Степанов. - Очень хороший клев, червяк идет быстро.

- Бросьте! Я ведь вижу: у вас много мотыля.

- Знаете что, - сказал Степанов, - может быть, вы отъедете в сторону?

- Рыданье служило ответом, - загрохотал Михаил Иванович. - И не эгоист ли вы, голубь?