<Отчего это весной такие синие леса? - медленно думал Степанов. Видимо, из стволов выходит холодная сырость, и поэтому стволы чернеют, воздух по утрам серо-розовый. Наверное, если соединить серо-розовый с черным, получится синий цвет...>

Выплеснувшись из-за туч, солнце шлепнулось об воду, сделало ее тяжелой, темной и литой, растеклось длинными бликами на миллионы маленьких и злых солнц, прокатилось по льду, лежавшему на середине озера, и там исчезло, словно растворилось.

Степанов осторожно привстал с сиденья, повернулся и сразу же увидел еще с десяток лодок, поставленных на бритвенно-вороненую гладь воды. Ближе всех к нему снова оказался Михаил Иванович. Тот вроде бы только и ждал момента, когда Степанов обернется.

- Ага! - закричал он зычно. - Отлились вам мои слезы! Я-то вижу, что у вас нет рыбы! Слушайте, у вас сырку плавленого не осталось? А? В деревне ветчиной отдам, сестра должна привезти из города. А?

- Хлеб есть.

- У меня брюхо подвело. Кидайте, а то я все время о еде думаю.

Степанов бросил соседу большой ломоть мягкого черного хлеба. Михаил Иванович неожиданно для его комплекции легко вскинулся с лавки, ухватил хлеб на лету, прокричал что-то воинственное, потом, крайне довольный собой и окружающими, подбросил хлеб над головой, очевидно представляясь фокусником, хлопнул в ладоши, крикнул <але-ап!>, но поймать хлеб не успел, и ломоть плюхнулся в воду.

- А-а-а! - заорал Михаил Иванович. - Идиот! Дурень!

Кто-то из рыбаков с лодок хмыкнул:

- Это тебе заместо диеты, вон брюхо-то развесил какое.

- И рыбе, обратно, санаторий, - добавил с берега <абстракционист в шляпе>.

Михаил Иванович шумно бранился, заводил подвесной мотор, стонал, когда сдирал в кровь кожу на пальцах, и долго еще - пока лодка шла вдоль камышей к устью речки - было слышно, как он гневался и ругал все и вся. Внезапно он замолчал и протяжно, по-кавалерийски крикнул: